Однако мне не следует забегать вперед. Ты же еще ничего не знаешь о Ребекке Дью. Но узнаешь — и немало! Я предвижу, что ее имя будет часто фигурировать в моих письмах.

Смеркается. (Какое, замечу мимоходом, прелестное слово! Мне оно нравится гораздо больше, чем «темнеет». Оно звучит так бархатно, призрачно и… и… сумеречно.) При свете дня я принадлежу этому миру, во мраке ночи — сну и вечности. Но в сумерки я свободна и от одного, и от другого и принадлежу лишь себе… и тебе. Поэтому я намерена всегда посвящать этот час нашей переписке. Впрочем, это письмо не будет любовным. Сегодня у меня скрипучее перо, а я не могу писать любовные письма скрипучим пером… или царапающим… или тупым. Так что ты будешь получать от меня письма того рода только тогда, когда у меня под рукой окажется именно такое перо, какое нужно для этого. Пока же я расскажу тебе о моем новом жилище и его обитателях. Гилберт, они просто прелесть!

В Саммерсайд я прибыла еще вчера, чтобы подыскать себе жилье. Вместе со мной поехала миссис Линд, якобы для того, чтобы сделать кое-какие покупки, но на самом деле — я точно знаю — для того, чтобы выбрать для меня подходящую комнату. Несмотря на всю мою университетскую ученость и степень бакалавра, она все еще считает меня неопытным юным созданием, которое необходимо направлять, поучать и оберегать.

Приехали мы поездом, и тут, Гилберт, со мной произошел забавнейший случай. Я из тех, с кем вечно происходят всякие приключения, хотя мы их и не ищем. Я, так сказать, прямо-таки притягиваю их к себе.

Все произошло тогда, когда поезд уже подходил к нашей станции. Я встала и, наклонившись, чтобы поднять чемодан миссис Линд (она намеревалась провести воскресенье у своей саммерсайдской подруги), уперлась костяшками пальцев в то, что показалось мне гладкой, блестящей ручкой вагонного сиденья.