«Прежде мне никогда не было радостно видеть, что Гилберт уходит, — думала она с обидой и грустью, шагая одна по тропинке. — Наша дружба пострадает, если он не прекратит эти глупости. А она не должна пострадать — я этого не допущу. Ах, ну почему мальчики не могут вести себя благоразумно!»

Аню тревожило сознание того, что с ее стороны тоже не вполне благоразумно все еще ощущать на своей руке тепло прикосновения руки Гилберта так же ясно, как она ощутила его в то короткое мгновение на мосту, и еще менее благоразумно то, что это ощущение было отнюдь не тягостным, совсем не таким, какое вызвало у нее за три дня до этого подобное проявление чувств со стороны Чарли Слоана, когда она не танцевала и сидела рядом с ним во время вечеринки в Уайт Сендс. Аня содрогнулась при этом неприятном воспоминании. Но все мысли о проблемах, связанных с безрассудными обожателями, мгновенно вылетели у нее из головы, стоило лишь ей оказаться в уютной, несентиментальной атмосфере кухни Зеленых Мезонинов, где, сидя на диване, горько плакал восьмилетний мальчик.

— Что случилось, Дэви? — спросила Аня, обняв его. — Где Марилла и Дора?

— Марилла укладывает Дору в постель, — всхлипывая, сообщил Дэви, — а я плачу потому, что Дора полетела с лестницы в погреб, прямо вверх тормашками, и ободрала нос, и…

— Не плачь, дорогой. Я понимаю, тебе жаль ее, но слезами горю не поможешь. Уже завтра она поправится. А слезы никому не могут помочь и…

— Я плачу не из-за того, что Дора упала в погреб, — с растущей горечью заявил Дэви, обрывая Анины благожелательные наставления. — Я плачу потому, что не видел, как она свалилась. Вечно-то я пропускаю все самое интересное.

— О, Дэви! — Аня подавила предосудительное желание расхохотаться. — Ты называешь это интересным — увидеть, как бедняжка Дора упала с лестницы и ушиблась?