– Вам что-нибудь нужно, дон Мамед? Что принести вам в следующий четверг?

– Ничего не надо, доченька, спасибо. Хотя ладно, принесите мне книжечку курительной бумаги.

– А табак у вас есть?

– Да, табаку еще немножко осталось, хватит, я думаю.

В следующий четверг, когда Росаурита и Кандидо пришли в богадельню, сестра-привратница сказала им:

– Дон Мамед отмучился…

– Что?

– Господь призвал его к себе.

В сосновом гробу темно-серого цвета, как вязаный жилет Санчеса, дон Мамед казался марионеткой, которую бросили много месяцев назад в самом холодном и пустынном месте. У Кандидо Кальсадо Бустоса, Канкальбуса, заплясали в кармане две книжечки курительной бумаги, которые он принес дону Мамеду.

– Что делать с этим?

– С чем?

– С курительной бумагой.

– А! Сунь ему в карман.

Кандидо подошел к дону Мамеду и сунул обе книжечки в карман жилета, темно-серого бумажного жилета, на котором, как нежные подсолнечники, цвели жирные пятна. Дон Мамед, приоткрыв один глаз, казалось, наблюдал за этой церемонией. Подошвы башмаков у дона Мамеда продырявились, воротник пиджака обтрепался, а рубашка была грязная и ветхая, благородно грязная и ветхая. На его крохотном тельце новый галстук, мокрый от слюны, выглядел бессмысленным флагом, который своей зеленой и красной бахромой подмигивает смерти.

В морге не пахло воском, ни желтыми горькими цветами, ни лекарствами, ни дохлой кошкой, ни дезинфекцией. В морге пахло стряпней бедняков.

– Росаурита…

– Что?

– Пойдем?

– Хорошо.

– А куда мы пойдем?

– Куда хочешь.

– Заглянем в кафе?

– Хорошо, как прикажешь.

– Да, пойдем в кафе, но не говори никому, что дон Ма-мед умер…

– Ладно…

По площади Алонсо Мартинеса и по улице Хенова гуляли под ручку влюбленные, заглядывали друг другу в глаза. Росаурита и Энрике Косентайна-и-Пратс тоже шли под руку. Но они смотрели па землю, в ямы, выкопанные вокруг деревьев, где как в общей могиле покоились окурки и обложки книжечек курительной бумаги.