Но получилось не совсем так, как он планировал. То есть получилось в теории, как говорится. Кузов-то был задраен не так уж и плотно, не герметично, значит.
Что же получилось? Выбрались мы, это самое, уже из города, катим в открытом поле и – ничего. Показался лес. Тут мы услышали сзади какой-то вскрик, судорожную такую возню. Их ведь тридцать штук, стоят тесно, кузов-то не больно велик, самое большее на двадцать человек впору; да я столько и возил обычно, и то в таких случаях мы дверцу оставляли открытой, чтоб четверо-пятеро могли хоть ноги свесить наружу.
Так вот я и говорю, стоят они там, а угарный газ гуляет себе туда-сюда между ними. В одном месте его побольше скопится, в другом – еще ничего и нет, разве самая малость; опять же бывает, некоторые чувствительнее к нему, верно? Кто, скажем, помоложе или, наоборот, постарше, не знаю уж. Я так скажу: той больше повезет, кто раньше других сознание потеряет. Одна, вторая, третья – это еще ничего, к этому они еще привычные, кое-кого ведь не впервой так перевозят. Но вот когда пять – десять подряд валятся без памяти, тут уж они понимают, что здесь что-то не то, да и сам-то угарный газ не чистый, у чистого ж вовсе нет запаха, а тут и бензин, и масло. Эта вонь душит их, ну они и звереют.
Забарабанили они по задней стенке кабины да еще орут во все горло: «Hilfe! Hilfe!».
Ну а там, в лагере, действительно все произошло так, как Антон говорил. Он вылез из кабины, пошел в контору докладывать, я снял замок и – обратно в кабину; пришли лагерники из рабочей команды, и мы только и видели, как подолы цветных халатов развевались, когда несли их, но можно было и не смотреть вовсе.