— Не глупи! — сказал он. — Вот шеф засечет, угодишь под трибунал.

Еще плохо соображая со сна, тот что-то буркнул себе под нос и поправил за спиной карабин.

Вернувшись на свое место, Вернер увидел, что глаза у Эриха открыты.

— Давай оглядимся немного, — шепотом предложил Вернер.

Эрих кивнул и легко вскочил на ноги. Они осторожно

пробрались между телами спящих. Пинии отбрасывали очень прозрачную кружевную тень, их кроны, словно мелкий фильтр, пропускали свет, задерживая внизу жару, удушливую, как в парилке. Огромные стволы раскинули высоко над землей могучие шатры из игольчатых лап, сквозь которые проглядывало голубое небо; но в просветы между стволами, словно в ячейки громадной сети, нестерпимо палило солнце. Все, что было в лесу живого, стлалось по земле. Вернеру вспомнились сосны, которые писал Сезанн, — яркие, прохладные стволы, овеваемые чистым дыханием моря и светлые, как мысли. Здешний лес тоже дышал благородством и чистотой и в то же время казался сетью, жаркой сетью, наброшенной им на свое подножие, насыщенное миазмами.

Было очень тихо; они видели у себя под ногами то скопище муравьев, то диковинных жуков, а то и ящерицу, скользнувшую в заросли падуба, прочертив на песчаной тропинке извилистый след. Они шагали сквозь ядовито-зеленые заросли папоротника на местах, открытых палящему солнцу, ныряли в тенистые кущи, где ветви лавра, цепляясь, карабкались вверх по стволам, охраняя созданным ими полумраком нежное цветение шиповника. У зарослей красавки, усыпанной ядовитыми плодами, Вернер остановился, сорвал одну голубовато-серую ягоду и раздавил ее пальцами. Эрих поглядел на него с отвращением и проронил: