Все прошло необычайно гладко. Ровно в полночь эскадрон подняли по тревоге. Никто, ясно, не спал, и после первых минут лихорадочной суеты, уже на марше, все опять впали в обычное состояние хронического переутомления. Сначала их путь пролегал по извилистым полевым тропам, окаймленным живой изгородью, где колеса то и дело застревали в толстом слое пыли. В эту ночь луна впервые светила не так ярко. Возле Ветраллы они выехали на Кассиеву дорогу, которая была забита колоннами, отходившими к Витербо; они продвигались вперед черепашьим шагом и в конце концов совсем застряли. Что с ними со всеми будет, когда наступит день — а он уже близок-и налетят самолеты? Их эскадрон был единственным подразделением, двигавшимся в обратном направлении; из колонн им вслед неслись насмешки. Для движения оставалась лишь узкая полоса на правой стороне шоссе, по которой они и протискивались мимо застывших машин.

Когда рассвело, они свернули на белую дорогу, отходившую вправо. Впервые они ехали при свете дня, но самолетов пока не было видно. При дневном освещении усталость немного развеялась, уступив место какой-то яростной лихости. Они в темпе промчались мимо ярко-голубого озера, которое мелькнуло сбоку за частоколом стройных тополиных стволов. Сегодня все совершалось с пугающей быстротой.

Потом дорога испортилась, стали попадаться участки, сплошь усыпанные крупным щебнем. Когда она снова пошла под уклон, Вернер, ехавший вместе с Эрихом в голове эскадрона, не стал тормозить, и его самокат запрыгал по камням. Вернер почувствовал, что заднее колесо спустило, и тут же ощутил удар обода о землю. Все, подумал он.