Первый раз я оперировал Златогурова год назад. Была одна склеротическая бляшка на бедренной артерии, на самом разветвлении. Перекрыто во все концы — а сама маленькая. Убрали бляшку, и все боли прошли. До операции я видел, как он ходит: десять шагов пройдет — и остановка. Глядя на него, у самого нога начинала болеть. А после операции — мерил наш стометровый коридор в оба конца и ни разу не останавливался.

Радоваться-то радуешься, а заранее знаешь, что опять придет с тем же. Неизвестно только когда. Да, так все в этой жизни — и смерть, точно знаешь, что придет, неизвестно лишь когда. В наши годы десять лет — уже срок, дальше видно будет.

А если опять закроется артерия или новая бляшка, в другом месте, тогда эти больные снова приходят, и получается, что они становятся нашими постоянными, так сказать, клиентами. Привыкаем к ним, они к нам, и заботы нашего отделения становятся для них порой более близкими, чем даже для главного врача или, скажем, заведующего райздравом. И это естественно — нам то или иное лекарство, аппарат необходимы только для работы, а им — для жизни.

Когда Лев Романыч пришел к нам второй раз, у него закрылось выше, чем было раньше. Сделали рентген — придется всю артерию от аорты до самой развилки заменять лавсановым протезом. Операция прошла хорошо, быстро, без кровопотери. И пульс теперь до самой стопы хороший. Если сейчас, сразу после операции, не закроется, все будет, как говорит Виталик, хоккей. Жаргон детей сильно отличается от языка нашей юности. Отец меня так же каждый раз переводил, как я сегодня своего сына. Сейчас полегче — мы их по телевизору, в фильмах видим и слышим. Нынче с преемственностью поколений попроще будет. Хоть слова их понимаем…