Решительным мановением руки пастор прервал эти рассуждения.

— Это меня не интересует. Говори о деле.

— А, это вы насчет народного благосостояния, господин пастор? Я рассуждаю так: разве у нас теперь нет монополии на водку, разве государство не получает все, что мы пропиваем? Не будете же вы требовать, господин пастор, чтобы государство и народ остались без дохода?

Пастор заметил, что этот безбожник хочет увлечь его на скользкие рельсы, и поспешил перейти с экономической почвы на чисто теологическую.

— В Священном писании говорится: «Чревоугодники и винопийцы не унаследуют царствия небесного…»

Сприцис Пагалниек почесал одной рукой в затылке, другой — еще где-то.

— Это, конечно, куда как скверно… Ну, а как с этим самым Святым писанием, с этим царствием? Ной вот был святой человек, — господь за это выловил его горстью из пучины потопа, как цыпленка. И нисколечко не обижался за то, что тот любил иногда заложить за галстук. А потом, попозже, когда в Канской волости случилась попойка

Пастор Акот сдержался, но все же слегка стукнул кулаком по столу.

— Сприцис Пагалниек! Ты нечестивец!

— Я, господин пастор? Да я в жизни с нечистотами дела не имел, это вам кто угодно скажет. Мы с шурином Лиепой с самой осени дрова рубим у Каугерта. А ежели вам понадобится золотарь, может приехать из местечка старик Силинь со всем инструментом.

Пастор Акот взглянул на безбожника уничтожающим взглядом и перенес вопрос в новую плоскость — в область семейных отношений.

— Ты губишь свою семью. Жена твоя жаловалась мне на тебя.

— Это я, господин пастор, знаю. Только вы не все принимайте за чистую правду. Будто вы женщин не знаете. Конечно, это не очень хорошо, что я часто прикладываюсь к ульманисовке