Пожав протянутые руки, она проговорила:
– Садитесь. Вам сливок, сэр? С сахаром, Уилфрид? Тинг и так объелся, не кормите его. Майкл, угощай! Я уже слышала о собрании у «Шутников». Ведь ты не собираешься агитировать за лейбористов, Майкл? Агитация – такая глупость! Если бы меня кто-нибудь вздумал агитировать, я бы сразу стала голосовать наоборот.
– Конечно, дорогая; но ведь ты не рядовой избиратель.
Флер взглянула на него. Очень мило сказано! Видя, что Уилфрид кусает губы, что сэр Лоренс это замечает, не забывая, что ее обтянутая шелком нога всем видна, что на столе – черные с желтым чайные чашки, она сразу сумела все наладить. Взмах темных ресниц – и Дезерт перестал кусать губы; движение шелковой ноги – и сэр Лоренс перестал смотреть на него. И, передавая чашки, Флер сказала:
– Что же, я недостаточно современна?
Не поднимая глаз и мешая блестящей ложечкой в крохотной чашке, Дезерт проговорил:
– Вы настолько же современнее всех современных людей, насколько вы древнее их.
– Упаси нас, боже, от поэзии! – сказал Майкл.
Но когда он увел отца посмотреть новые карикатуры Обри Грина, она сказала:
– Будьте добры объяснить мне, что вы хотели этим сказать, Уилфрид?
Голос Дезерта потерял всякую сдержанность.
– Не все ли равно? Мне не хочется терять времени на разъяснения.
– Но я хочу знать. Это звучало насмешкой.
– Насмешка? С моей стороны? Флер!
– Тогда объясните.
– Я хотел сказать, что вам присуща вся неугомонность, вся практическая хватка современников, но в вас есть то, чего лишены они, Флер, – вы обладаете силой сводить людей с ума. И я схожу с ума. Вы знаете это.
– Как бы отнесся к этому Майкл? Вы, его друг!
Дезерт быстро отошел к окну.
Флер взяла Тинг-а-Линга на колени. Ей и раньше говорили такие вещи, но со стороны Уилфрида это было серьезно. Приятно, конечно, сознавать, что она владеет его сердцем. Только куда же ей спрятать это сердце, чтобы никто его не видел? Нельзя предугадать, что сделает Дезерт, он способен на странные поступки. Она побаивалась – не его, нет, а этой его черты. Он вернулся к камину и сказал: