Некоторое время у меня не было никаких отчетливых мыслей. Потом горячо пожелал: «Лишь бы мы отправились вместе с другими!»

В этот момент я отчетливо ощутил зарождение событий. На основании газет я думал, что будет пущен в ход только парижский гарнизон. Об этом писали еще накануне. Двадцать или двадцать пять тысяч человек — это неплохо. Но вот оказывается, что снимаются с места также войска, расположенные в провинции. К Парижу стагиваются воинские поезда. Организуется настоящий поход на Париж, обложение Парижа, сжимание кольца, растянутого вокруг Парижа.

Наконец, пришел ответ. Мне протягивают листок. Я не захотел посмотреть в него тут же. Выхожу из конторы. Читаю:

«Захватите с собою всех, кроме больных и слабых».

Я у казармы. Когда я огибал окружающую ее стену, был слышен гул батальона, похожий на различаемый нами иногда в летние дни неясный дробный стук, который издается падающим вдалеке градом.

Я пересекаю двор. Во всем здании происходила возня, лихорадочные сборы, за исключением средней части, где размещались освобожденные.

Вхожу в канцелярию взвода. Там были ротный и батальонный командиры и унтер-офицеры. Все оборачиваются.

— Вы получили ответ?

— Да.

Бумагу выхватывают у меня из рук.

— Мы отправляемся! — говорит ротный.

Нужно было видеть их. Они испытывали крайнее возбуждение, но не выказывали никакой грубости.

Они были сердечны с вами, обращались по-приятельски.

Это было настолько непривычно для меня, что одно мгновенье я подумал, нет ли тут расчета — вы понимаете? Теперь я этого не думаю.

Батальонный командир сказал мне:

— Вы хорошо справились. Прекрасно! Вы оказали нам услугу.

А ротный:

— Ступайте живо! Снаряжайтесь! Предупредите своих товарищей. Нужно, чтобы работа закипела!

Я выхожу; сержанты за мною. Мы взбегаем по лестнице, перескакивая через четыре ступеньки.