Постепенно я привык к шороху как к шуму в ушах; ночью, когда он неожиданно стихал, я просыпался и мне казалось, что меня кто-то ударил.

Однажды, когда фрау Аглая, зажав уши руками, стремительно завернула за угол и наткнулась на меня, выбив у меня из рук корзину с яйцами, она произнесла, извиняясь: «Ах, Боже мой, мое дорогое дитя, этот звук производит ужасный станок нашего кор— мильца… И… и… и его подмастерьев…» — добавила она, как бы оборвав себя.

«Так это токарный станок г-на Мутшелькнауса… — вот что так грохочет!»понял я.

То что у него нет никаких подмастерьевm и что фабрика содержится им самим, я узнал позже, и от него самого.

Был бесснежный темный зимний вечер. Я хотел открыть палкой клапан фонаря, но в этот момент раздался чей-то шепот: «Тс — тс, господин Таубеншлаг!» И я узнал точильщика Мутшелькнауса. Он был в зеленом фартуке и домашних туфлях, на которых пестрым жемчугом была вышита львиная голова. Он подавал мне знак из узкого прохода:

— Господин Таубеншлаг, пусть сегодня здесь будет темно, хорошо? Послушайте, — продолжал он, заметив, что я слишком смущен, чтобы поинтересоваться причиной такой просьбы. — Послушайте, я никогда бы не решился оторвать Вас от выполнения вашего долга, если бы на карте не стояла, в чем я убежден, честь моей супруги. А также если бы от этого не зависело будущее моей фройлейн-дочки в мире искусства… Отныне и навсегда… Никто не должен видеть того, что сегодня ночью произойдет здесь…

Я непроизвольно сделал шаг назад — так поразил меня тон старика, выражение его лица, испуг, с которым он говорил.

— Нет, нет, пожалуйста, не убегайте, г-н Таубеншлаг. Здесь нет никакого преступления. Да, конечно, если бы что-то подобное произошло, я должен был бы броситься в воду… Знаете ли, я, собственно, получил от одного клиента… в высшей степени… в высшей степени сомнительный заказ… И сегодня ночью, когда все уснут, это будет тайно погружено на повозку и отправлено… Да. Гм.