На плотной голубой эмали неба не было ни трещинки, ни самой маленькой царапины. Даже солнце, зависающее посередине, плавило вокруг себя, смешивая ультрамарин с золотом, только лишь тоненький ободок. Зной и свет густым потоком текли с неба, и все, лежавшее между двумя длинными скалами, было недвижным, как сами скалы.

Вода в реке была плоской, матовой, мертвой. Единственный намек на движение — поднимающийся с поверхности легкий пар. Сбившиеся кучками птицы, стоявшие там, где речной ил затвердел и растрескался шестиугольными трещинами, смотрели куда-то в пустоту. Сухие заросли папируса, вертикальные, но примятые кое-где изогнувшимися и сломанными стеблями, казались неживыми — как тростники, нарисованные на стенах гробницы. Иногда только семечко слетало вдруг с сухой кроны и, упав в мелководье, оставалось лежать без движения. Но дальше от берега вода была глубока — может быть, мили и мили вглубь. Солнце, однако, жгло и ее, плавило голубую эмаль опрокинутого вниз неба, точно копирующего цвет тяжелого голубого свода, нависшего над красными и желтыми скалами. И словно больше не в силах выносить жар двух солнц, скалы, укрывшись маревом, затрепетали.

Между скалами и рекой земля была выжжена начерно. И стерня казалась такой же мертвой, как птичьи перья, застрявшие между комлями. Немногочисленные деревья — пальмы, акации, — как будто сдавшись, поникли листвой. Жизни в них было столько же, сколько в домишках беленого ила. И неподвижностью они тоже равнялись друг другу. Такими же неподвижными, как дома и деревья, были мужчины, женщины и дети, стоявшие по обе стороны плотно убитой дороги, шедшей параллельно реке на расстоянии легкого броска камнем. Все эти люди смотрели вниз по течению, против солнца, чертившего возле их ног короткие сине-серые тени. Они стояли, как будто приклеившись к ним, замерев в странных позах, с поднятыми руками, и, не мигая, от напряжения приоткрыв слегка рты, смотрели вдаль.