А тот все бормотал, задыхаясь:

— Он хотел… хотел меня убить. Будьте… будьте свидетелями.

— Вы меня послушайте, — сказал мой каторжник сержанту. — Я сам ушел с баржи, мне никто не помогал. Захотел и ушел. Я бы и на этом болоте не остался замерзать — вон, посмотрите, нога-то не закована, — кабы не узнал, что он тоже здесь. Допустить, чтобы он ушел? Чтобы он воспользовался моей хитростью да сноровкой? Чтобы опять согнул меня в бараний рог? Ну нет, шалишь! Да если б я сдох в этой канаве, — он указал на нее, неуклюже взмахнув скованными руками, — я б и то его не выпустил, так и держал бы до вашего прихода.

Другой арестант повторил, с содроганием оглядываясь на него:

— Он хотел меня убить. Если бы не вы, меня уже не было бы в живых.

— Врет он! — свирепо оборвал его мой каторжник. — Всю жизнь врал и до смерти не перестанет. Да вон, у него это на лице написано. Пусть-ка посмотрит мне в глаза. Вот увидите, не посмеет.

Тот пытался выдавить из себя презрительную усмешку, — хотя так и не мог унять дрожь, кривившую его губы, — посмотрел на солдат, окинул взглядом болота и небо, но от своего противника упорно отводил глаза.

— Вот вам, — продолжал мой арестант. — Видали мерзавца? Видали, как у него глаза шмыгают да стреляют по сторонам? Так же было и тогда, когда нас вместе судили. Ни разу на меня не взглянул.

У второго каторжника все кривились пересохшие губы, и глаза продолжали беспокойно бегать, но наконец он остановился взглядом на своем враге, проговорил: «Было бы на что смотреть», и с издевкой прищурился на его скованные руки. Тут мой каторжник совсем рассвирепел и рванулся вперед, но солдаты его удержали.

— Я ведь говорю вам, что он убил бы меня, если б мог, — сказал второй, и было видно, как он трясется от страха, а на губах у него выступили белые хлопья пены.