— У… у… х! — отдышался Бурребир, поднявшись на горную вершину. — Однако лестницы здесь крутые! Отдохну здесь маленько да стану караулить солнце.
И он уселся на вершину горы, подгрёб под себя немножко мха, ведь гора-то жёсткая, и заснул. Там не было ни будильника, ни утреннего кофе, и, когда Бурребир проснулся, солнце уже поднялось высоко и светило ему в глаза.
— Вот как, так ты смеёшься надо мной, — пробормотал Бурребир себе в бороду. — Погоди, я схвачу тебя завтра утром в Скалистых горах.
Ему ничего не оставалось делать, кроме как бежать дальше на восток и там подняться одним махом на самую высокую вершину.
«Теперь-то я уж не буду спать, — подумал Бурребир. — Положу в бороду осиное гнездо и по муравьиной куче в каждый сапог-скороход… »
Сказано — сделано. Бурребир глаз не сомкнул этой ночью. Когда утреннее небо стало розоветь на востоке, он лежал в карауле, схоронившись за скалой, чтобы солнце его не заметило, и держал мешок наготове, чтобы засунуть в него солнце, словно брюкву, когда оно приподнимет свой рыжий диск над корявыми скалами.
— Раз, два, три!.. — Не успел он сосчитать до десяти, как оно показалось. — Ну, ну!
И Бурребир схватил солнце, оно засверкало, искры затрещали, и были они ужасно горячие, такие искры рассыпает раскалённое железо, когда кузнец куёт его.
— Ой-ёй-ёй!
Бурребир обжёг пальцы, спалил бороду, обжёг нос и глаза, покатился, как мяч, кувырком вниз с горы, пустился наутёк, сам не зная куда, покуда не свалился в большое Медвежье озеро, которое ты можешь найти на карте. Там один американский доктор нашёл несчастного тролля и отвёл его в больницу где-то в глухомани. Может, Бурребир и по сей день лежит там с пластырем на носу. Он ждёт, когда его спалённая борода отрастёт, чтобы ему не стыдно было показаться малым троллям у Берингова пролива.
А что приключилось с Бирребуром? Сейчас ты услышишь. В то время жил в Кемпеле, к югу от Улеаборга, кузнец по имени Пааво с женой и детьми. Как раз в ту пору строили железную дорогу, и Пааво день-деньской бил молотом по наковальне. Однажды вечером, когда он усталый сидел дома с детьми у миски с кашей, Ойва, старший сын, сказал: