Снаружи – скрюченная ревматизмом оболочка, старик, подверженный вспышкам раздражения, жадно требующий любви и щедро отдающий свою любовь, – человек, девять лет назад пригревший трех голодных, убежавших из дому детей, которых он никогда бы не удостоил внимания в свои молодые годы. И этот второй человек настойчиво звал к себе из Милуоки осиротевшую родную внучку – девушку, с родителями которой другой Нортон Уоллис почти не знался за отсутствием времени.

Дэви обращался только к другому, молодому Уоллису, чем доводил старика до отчаяния, ибо сколько бы тот ни хлопал руками по бедрам, с каким бы озлоблением ни срывался с места, ничто не могло прервать проникнутой полным взаимопониманием беседы, которая происходила между чужим, живущим в нем человеком и этим длинным, костлявым, восторженно глядящим на него мальчишкой. Уоллис бросил через плечо:

– И не выливай из банок! Я сам это сделаю. Ты вечно всё расплескиваешь.

Дэви уже отвинтил крышки и пошел по мастерской, наполняя один за другим бачки моторов, Уоллису было трудно поднимать тяжести, поэтому Дэви и Кен всегда находили предлог, чтобы сделать за него работу, требующую физической силы.

– Придется вылить, – ответил Дэви. – Банки я должен взять с собой.

– Так, по крайней мере, будь аккуратнее.

– Я всегда аккуратен.

Старик близоруко прищурился в том направлении, где булькал льющийся через воронку ацетон.

– Ты считаешь, что последнее слово всегда должно остаться за тобой? – сварливо спросил он.

– Нет, – сказал Дэви. – Уступаю его вам.

Уоллис только хрюкнул от злости, затем, сжав губы, снова принялся за работу.

Жидкость с громким бульканьем лилась из наклоненного бачка, в воздухе распространился леденящий резкий запах ацетона. Дэви отступил назад, чтобы не дышать испарениями, и оперся рукой о токарный станок.