Спотыкаясь о камни, которые выкатывались из-под его босых ног, он бормотал:

— Беда... беда... свиньи проклятые... человек с голоду подыхает... а им хоть бы что... плотник, не кто-нибудь... свиньи проклятые... ни единого су... ни единого... ну вот, дождь пошел... свиньи проклятые!..

Он ярился на несправедливость судьбы и винил людей, всех до единого, в том, что природа, эта прародительница сущего, так несправедлива, свирепа и вероломна.

— Свиньи, свиньи проклятые! — повторял он сквозь стиснутые зубы, глядя, как поднимаются над крышами в этот час вечерней трапезы серые струйки дыма. И, не отдавая себе отчета в другой несправедливости, на этот раз человеческой, что зовется насилием и воровством, еле сдерживал желание вломиться в один из этих домов, прикончить его обитателей и, усевшись за стол, съесть их еду.

— Выходит, я и жить не вправе... — говорил он. — Подыхаю с голоду, а никто и пальцем не пошевельнет... И прошу-то всего-навсего — дайте мне работу... Свиньи проклятые!

Мука, истерзав ему тело, желудок, сердце, туманила голову, как буйный хмель, рождая донельзя простую мысль: «Ежели я дышу, а воздух принадлежит всем, значит, я вправе жить. Как же они смеют оставлять меня без куска хлеба!»

А дождь все лил и лил, частый, мелкий, ледяной. Рандель остановился и пробормотал:

— Беда... Еще месяц идти, пока доберусь до дому... Да, он возвращался домой, потому что понял: найти какую-нибудь работу в родном городе, где его все знают, будет легче, чем на больших дорогах, где он всем внушает опасение.

Не устроится плотником, что ж, наймется чернорабочим, станет размешивать известь, копать землю, дробить камни. Пусть за день он заработает не больше двадцати су, все равно на еду хватит.