– Скажите на милость, она старалась! Может, ещё орденок потребуете за свои старания?

Девушка оживилась.

– На орден я не замахиваюсь. А вот... – Она в морщинки собрала лоб. – Какавелла – это что будет?

– Ше-лу-ха се-мян ка-ка-о! – вытягивая голос, торжественно произнёс я довольно отчетливо. По слогам.

– На что ж вы меня так? А? Какая ж я вам шелуха?... Мария я! Савичева! Вы слышите?

Я не мог не слышать её истерического крика. Растерялся и искательно кивнул.

Видать, согласного кивка ей показалось мало, отчего уже без слов – вот тебе венец! – мне была высочайше пожалована сочная, жизнеутверждающая пощёчина.

– О времена, о нравы! – ладясь под тон светского льва, сказал Вязанка, потягиваясь со сна и спуская ноги на пол. – Мадам, насколько мне известно, хорошенькие ручки даны женщинам скорее для ласки, нежели для мамаева побоища. Зачем же попирать золотое назначение и из вполне здорового красавца делать мне инвалида первой гильдии? Я не собираюсь втягивать вас в дискуссию, только напомню с вашего позволения: с одиннадцати вечера до семи утра закон в Англии вообще запрещает драться.

– А оскорблять что, можно круглосуточно?

– Откровенно если, – сказал я Вязанке, – вина на мне. Не сдержался... Не в честь... А потому, – я повернулся к девушке, – я и прощу у вас прощения.

Она кивнула рукой.

– Да уж...

С минуту она тяжело смотрела себе на ноги. Вдруг у неё прорезалась потребность в стоне.

– Память у меня не воробьиная... Помню... Ложилась я спатуньки в танкетках... Вы!.. Ты!..

Я разозлился.

– Да опомнись! Неужели думаешь, проглотил? Потрогай живот, совсем пустой... Чего хныкать? Сходи поплачь в жилетку родной милиции. Это она не уберегла. А я тут сторона!

На шум довольно смело подошёл крутощёкий милиционер.

Что да чего да всю троицу и упрячь до утра, до выяснения, в смежные палаты с кроватями.

Мечта!

– Вы, девушка, – сказал дежурный пострадавшей, – будете одна в дальней комнате. Закроетесь на крюк. Если что, кричите. У вас, у женщин, глоточки дюралюминиевые, заслышат и мёртвые, не то что я, – и запер нас.