Действительно, в эту минуту, внизу лестницы, послышалось пение моего племянника. Сначала он пел общекавалерийский романс «La donna e mobile» «Сердце красавицы склонно к измене»., но вдруг бросил его и запел:

– Mon oncle! Дядюшка! – заревел он, увидев меня.

– Ну вот, и прекрасно. Charme de vous voir en pays de connaissance рад видеть вас в обществе родственника., – сказал доктор. – Мсье Поцелуев! расскажите-ка вашему дядюшке, как вы ездили с поручением в Мадрид.

– Ah! mais c'est tout une histoire! Ах! это целая история!

– Ну да. Расскажите. Au revoir, messieurs! До свидания, господа!

Сказав это, доктор удалился, оставив меня лицом к лицу с Ваней.

Передо мной стоял высокий, ширококостный, но худой и бледный юноша, в котором я с трудом узнал прежнего, столь памятного мне Ваню Поцелуева. Не более как полтора года тому назад я видел его – и какая с тех пор произошла разительная перемена! Тогда это был настоящий пензенский коренник, белый, румяный, выпеченный, с жирною, местами собравшеюся в складки грудью, с трепещущими от внутреннего ликования ляжками, с заплывшими глазами, имевшими исключительное назначение представлять собой орган зрения, с лицом, на котором, казалось, было написано: был, есть и всегда пребуду в здравом уме и твердой памяти. Вне пределов службы у него было только четыре претензии: 1) чтобы, при сгибании у локтя руки, мышцы верхней ее половины образовывали совершенно круглое и твердое, как железо, ядро; 2) чтобы за кулисами театров Буфф и Берга все кокотки понимали его как образованного молодого человека; 3) чтобы татары всех ресторанов, не беспокоя его расспросами, прямо сервировали ему тот самый menu, который он имел обыкновение в данное время употреблять, и 4) чтобы не манкировать ни одного представления в цирке Гинне.