Г-жа Баскюль. Эти люди хотят оболгать меня, господин судья. Я сделала из него настоящего мужчину.

Судья. Еще бы.

Г-жа Баскюль. А он отказывается от меня, бросает меня, обворовывает меня.

Изидор. Это неправда, господин судья. Я еще лет пять, как хотел ее бросить, потому что она очень уж толстая стала, и мне это не по вкусу. Опротивела она мне, вот что. Я и сказал ей, что ухожу. Тогда она заревела в три ручья и пообещала мне свое имение в Бек-де-Мортен, чтобы только я остался с ней еще несколько лет, года четыре, пять, не больше. Ну, я сказал «Ладно!» Что бы вы стали делать на моем месте?

Вот я и пробыл у нее пять лет, день в день, час в час. Я с нею сквитался. Значит, каждый свое получил. Работа стоила того!

Жена Изидора (не говорившая до сих пор ни слова, пронзительно кричит). Вы гляньте на нее, господин судья, гляньте на эту копну и скажите-ка, стоила его работа того или не стоила?

Отец (убежденно качая головой, повторяет). Провалиться мне, понятно, работа того стоила! (Г-жа Баскюль опускается на скамейку и плачет.)

Мировой судья (отечески). Ничего не могу сделать для вас, сударыня, ничего не могу. Вы ему подарили вашу землю в Бек-де-Мортен, закрепив это неоспоримым актом. Она принадлежит ему, и только ему. Он, безусловно, был вправе поступить так, как поступил, и принести эту землю в приданое своей жене. А входить в вопросы... в такие щекотливые вопросы... не мое дело... Я могу рассматривать факты только с точки зрения закона. Ничем не могу вам помочь.

Патюрон-отец (горделиво). Значит, нам можно домой уходить?

Судья. Конечно. (Они уходят, крестьяне провожают их сочувственными взглядами, как людей, которые выиграли дело; г-жа Баскюль сидит на скамейке и рыдает.)