— Микель, поди сюда!

Но Микель делает шаг назад.

— Не пойду…

— Дурак! Иди, когда зовут…

— Ты побьешь…

— Да иди же… не побью… Ну, иди, говорю!

— Взаправду не побьешь?

— Слушай, гаденыш… Слушай, раз тебе говорят: не побью!

— А дашь мне что-нибудь?

— Дам… Подойди сюда, увидишь.

— Скажи ей-богу, что не будешь бить!

— Раз тебе, сво… Ей-богу, не буду!

Микель боязливо идет к отцу, внимательно следя за каждым его движением. Но отец сидит спокойно, лишь в опущенных глазах его сверкает злой огонек. Но как только Микель подходит ближе и до него можно дотянуться рукой, отец хватает его и зажимает между колен.

— Так. Ну, а теперь получай… — говорит он и неторопливо расстегивает на животе ремень.

Мальчуган бледный, онемевший, широко открытыми глазами смотрит на отца.

Ремень начинает работать. Стремительно извиваясь, он хлещет покрытую рубашонкой спину, голые, потрескавшиеся ноги. Отец уже вспотел, у него устала рука, а мальчуган все стоит, стиснув зубы, с опущенными глазами, и даже не шевельнется.

— Ишь какой храбрый, поганец… — задыхаясь, говорит Смилга, и ремень начинает взлетать еще быстрее. — Проси, шельмец, проси… проси…

Но у паренька словно рот заколочен гвоздями, хотя, бывало, в таких случаях на его крик сбегались все соседи. Только большие тонкие ноздри его вздрагивают, а грязная, заскорузлая рубашка липнет к вспотевшему телу. Отец уже давно перестал пороть, а Микель все еще стоит и смотрит в землю.

— Ну, иди, чего стоишь, как одурелый! — толкает отец мальчугана. — Янцис! Поди сюда!

Но Янцис, видевший, какая участь постигла брата, с воем бросается в бегство — только голые икры мелькают, когда он ныряет между досок забора и исчезает в хозяйских коноплях. Девочка с плачем, спотыкаясь и все время оглядываясь, бежит за Янцисом.