Нам нравилось говорить друг другу: — Чего хотел бы ты выпить теперь? Здесь нет ничего, достойного тебя! — И поэтому мы сами лезли за стойку разыскивать деликатесы. Мы доставали бросающиеся в глаза бутылки с верхних полок, бутылки с великолепными ярлыками, стоявшие там преимущественно для вида, но мы разливали содержимое их добрым друзьям и пили, и платили до смешного большие деньги.

Эванс умел заказывать круговые. Его последняя шёлковая рубашка вылиняла от дождей и солнца, и рукава её продрались. Но Эванс стоял в ней, гордый и высокий, и заказывал круговые с достоинством. Его был трактир, его весь мир. Другие платили за круговую в среднем три доллара, но Эванс спрашивал коротко и ясно, может ли он иметь круговую за шесть долларов. Ибо во всём этом несчастном сарае нет ничего достойного таких господ, среди которых он находится, сказал он. Тогда-то мы и обратились к замечательным бутылкам с верхней полки, чтоб это было достаточно дорого…

В порыве необычайного дружелюбия Эванс увлёк меня в сторону, уговаривая последовать за ним в леса Висконсина на зиму рубить дрова. Как только он приобретёт себе несколько рубах, пару штанов и несколько новых романов, он со своей стороны отправится в леса, сказал он, и останется там до весны. А когда наступит весна, он опять возьмёт себе место в прериях. Это его жизнь. Он двенадцать лет делил свою жизнь между прерией и лесом, и он так привык к этому, что теперь делалось это само собой.

Но когда я его спросил, что было первым, что направило его по этому пути, он не ответил — как большей частью делают это пьяные люди — длинным и унылым повествованием со всеми подробностями, а сказал только одно слово: — «Обстоятельства».

— Какие? — спросил я.