Шатались по станице молодые люди в шинелях, в лихо заломленных папахах, бесцеремонно лезли в чужие дома, взыскательным, оценивающим взглядом окидывали комнаты хозяев, строго, взыскательно спрашивали:

— Чье помещение?

— Наше.

— Занимаем под фатеру. Двоих вам определяем.

— Да тут уж занято.

Разговор происходил у меня в доме.

— Кем это?

— Офицер заходил … с двумя детьми…

— То есть почему офицер? Почему офицеру предпочтение, а мы на улице должны остаться?

— Да если уж некуда вам притулиться, вон — флигель, одну комнату освободил.

— Флигель?

Один из фронтовиков, мозглявый, с заячьей губой и мокрым носом, смотрит особенно взыскательно:

— Почему же это нам во флигеле, а офицеру в домах? Что такое офицер? Офицеров нынче мы… — Выплюнул бесстыдное циническое выражение. — Захотим — в катухах поместим офицеров, в свиных хлевах!

— Что же, рассчитываете, это прибавит вам чести?

— Офицеры у нас вот где сидят, — подняв ногу и стуча пальцем по подметке, отвечал сопливый воин.

Старообрядческий ктитор Иван Михайлович, присутствовавший при этой сцене, горько покачал головой.

— Ведь это — срам! С роду этого не было!

— Ты буржуй, должно быть? — грубо бросила одна из папах.

— А ты кто? — сердито откликнулся старик.

— Я — большевик!

Старик молча поглядел не на того, кто назвал себя большевиком, а на ближе стоявшего к нему мозгляка с заржавленной винтовкой за спиной. Седобородый, благообразный, крепко сбитый старый казак казался богатырем рядом с этой невзрачной фигурой, шмурыгавшей носом.