– А не могу знать, ваше благородие, но только друг дружку поняли и торговались… Арапчонок смеется, и наши смеются. Сказывают: нехристь, ваше благородие?

– Да, своя, брат, вера у них! – замечает Василий Иванович и прибавляет: – Завтра, Антонов, можешь ехать на берег!

– Слушаю, ваше благородие!

– А денег что ж не берешь?.. Разве не нужно?

– Никак нет. У меня есть доллер на гулянку. А вот хотел я было, ваше благородие, просить…

Антонов остановился, переступая с ноги на ногу и теребя двумя пальцами штанину.

– Что тебе?

– Платок бы мне нужно, ваше благородие… Так уж выберите какой профорсистей, ваше благородие…

– Платок?.. Зачем тебе платок? – удивился Василий Иванович.

– Бабе моей, ваше благородие, – говорит Антонов, краснея, и пуще теребит штанину, словно бы стыдясь обнаружить свои чувства к жене, для которой он прикопил уж немало подарков при любезном посредстве Василия Ивановича.

– Гм! жене!.. – задумчиво протянул Василий Иванович. – В какую же цену?

– Как окажет, ваше благородие… Только, если можно, чтобы с птицей… В деревне любят с птицами… показистей…

– Ладно, братец, куплю… А знаешь ты, сколько у меня твоих денег?

– Не могу знать, ваше благородие!

– Ну, вот и дурак! Как есть дурак ты, Антонов! Сколько раз говорил тебе, что ты должен знать… Считать, что ли, не умеешь…

– Запамятовал, ваше благородие…

– Запамятовал! Было десять долларов, да тебе следует два доллара от меня за месяц… значит двенадцать… Смотри, помни, а то не стану я держать твоих денег… А еще матрос… запамятовал!..

– Слушаю, ваше благородие… буду помнить. А вам прикажете, что ли, изготовить вольную одежу?

– Да… летнюю пару из сундука достань.

– Чечунчовый пенджак

Василий Иванович мотнул головой.

– Так уж я давече вынул и развесил, чтобы складок не оказывало…

– Ладно… Ужо к вечеру подашь.