Вошла – села на кровать. Бродский сел в кресло. Выдернул из розетки телефон – каждый раз, когда телефон звонил, вставлял обратно после того, как кто-то другой отвечал, и потом забывал выдернуть до того, как телефон начинал звонить снова. Он был в джинсах и свитере, бачки, волосы сзади вьются, спереди редеют; не толст, но полноват. Я не знала, что сказать, как долго оставаться – короче, ничего. Не могу вспомнить, о чем сначала говорили, но не имеет значения – я просто запишу то, что меня заинтересовало, а не в том порядке, как он говорил.

Поговорили немного о поэзии. Я ничего не знаю о поэзии – почему нет? Что я читала? – очень мало. “Плохо. Я патриот, но должен сказать, что английская поэзия самая богатая в мире. Англоязычные люди, которые избегают изучения своей поэзии, чтобы изучать нашу – хотя она хороша – ленивы”. Сказал, что я должна наверстать упущенное. Дал мне читать “Экстаз” Джона Донна, пока звонил по телефону.

Говорил о своей поэзии – шутливо – но в то же время сказал, что она хорошая. Его первая книга (серая обложка) – не хорошая. Его вторая – только что вышла – много лучше. Следующей осенью выйдет его “пингуиновское” издание в переводах Клайна. Никого из живущих ИБ не уважает больше.

Много позже – говорили о Виреке. “Очень мне нравится”. Я сказала ему, что ПВ хочет фото – ИБ просмотрел альбом, нашел две – какую? – мне больше понравилась с кошкой. Он написал на обороте – наверху – цитату из стихотворения ПВ – из книги, которую я ему принесла. Думает, что поэзия ПВ – лучшее в Америке сегодня. Переводит его для советской антологии, которая выйдет в следующем году.

Говорили о Ленинграде. Я сказала, что благодаря рекам и деревьям он выглядит мирным, хотя архитектура мне ненавистна. Бродский смеялся – он ненавидит Ленинград – с поверхности спокойно, под поверхностью безумие.