– Enfin,

– Ах да, – хлопнул банкир себя по лбу, – вы хотите сказать, что куда приятней, если б все знали ваш секрет, кроме меня одного, и вы бы пришли мне рассказать совсем о другой болезни, нежели та, которой страдаете. Это естественно: но ведь я – врач-практик, я и по цвету лица все симптомы узнаю… А что, ежели мне все-таки попытаться вылечить вас?

Абеллино понравилась эта ироническая тирада.

– Что ж, посчитайте пульс, – только карман щупайте, не руку, – пошутил он.

– В этом нет нужды. Разберемся сначала в симптомах. Итак, у нас легкое несварение желудка тысяч этак из-за трехсот франков долга?

– Вам лучше знать. Суньте что-нибудь кредиторам моим, чтобы отвязались.

– Ну что вы, жаль ведь этих бедняг. Обойщику, каретнику, конеторговцу да не заплатить? Это же убийству равносильно. Кто на это пойдет? Лучше их удовлетворить.

– Но из каких же средств? – вне себя вскричал Абеллино. – Я не дон Хуан де Кастро,

– А что вы будете делать, если все-таки от вас не отстанут?

– Пулю в лоб – и вся недолга.

– Нет, этого вы не сделаете. Что скажут в свете? Благородный венгерский дворянин стреляется из-за нескольких паршивых сотен тысяч?

– А что скажут, если из-за этих нескольких паршивых сотен тысяч он позволит упрятать себя в тюрьму?

Банкир, улыбаясь, положил ободряюще руку ему на плечо.

– Попробуем вам как-нибудь помочь.

Ничто выразительней не обличало в нем парвеню,

Карпати же в эту минуту и на мысль не пришло, что он, потомок знатнейших феодальных баронов, отдается под покровительство бывшего пирожника с улицы Рамбюто.

Банкир уселся рядом на широкое канапе, понудив тем самым Абеллино выпрямиться.

– Вам, – мягко, дружелюбно сказал он, – надобны сейчас триста тысяч. Думаю, вас не смутит, если я попрошу вернуть мне шестьсот, когда к вам перейдет майорат?