Стоило ему вылечить больного, как тот снова успевал заразиться и заболеть. Он лечил его снова, но тот заболевал опять. И заболевал он не потому, что у него был слабый кишечник, а потому, что у него был слаб карман. В деревнях не было хлеба, и крестьяне голодали. Люди варили траву и листья, ели кору. Дизентерия была неизбежна. Если бы у человека не было кишек, то дизентерия поразила бы его желудок, легкие, может быть даже уши. Но она бы все равно была. Она не могла не быть.

От подобных размышлений им овладевал гнев: «Какой я доктор? Я попросту цирюльник! – думал он. – Я не лечу больных, я только обрезаю их отросшие волосы. Проходит время, и эти волосы отрастают снова!»

Он действительно был скорее не врач, а цирюльник. Он не был солдатом армии жизни, он был косарем. И нельзя было сказать, чтобы доктор не любил косарей и цирюльников. Напротив, как врач, он относился к их профессии с большим уважением. Однако он был противником смешения специальностей. «Раз уж ты врач, – думал он, – так выполняй свои обязанности и не лезь в дела косарей!»

Вконец встревоженный этими мыслями, он вышел в сад. Опуская на ходу засученные рукава рубашки и вытирая платком капли пота, выступившие на лбу, решительными шагами он направился к холму, на котором рос эвкалипт. Когда он уселся под деревом, прислонившись спиной к стволу, он увидел только красную крышу больницы да тюльпаны, росшие по склону холма. Ему казалось, что тюльпаны улыбались, кивая своими золотыми головками. Доктор улыбнулся, оторвал взгляд от крыши больницы и стал смотреть прямо перед собой. В эту минуту гибкая ветка эвкалипта склонилась над ним и коснулась его щеки своими трепетными листочками, гибкими и нежными, словно пальцы красавицы. Доктор притянул к себе ветку и прижался щекой к этим шелковистым листочкам. Но ветка вырвалась и, оставив в его руке несколько листочков, взлетела вверх. Она грациозно покачивалась вверх и вниз, а ее листочки о чем-то оживленно шептались друг с другом.