– Что тебе? – не выходя из темноты, откликнулась она. Голос у нее был усталый. Видно было, что она совсем измучена.

– Поди-ка сюда, детка! Возьми этот жир и втирай ему в виски.

Зи Ши сняла с головы Джагдиша ушастую шапку, прислонила его голову к груди и принялась неторопливо растирать ему виски. А пожилой горец сидел, привалясь спиной к дереву. В ярком пламени костра было хорошо видно его иссеченное морщинами лицо. Подбородок у него был крепкий, крутой, на шее резко выделялись набухшие вены. Дыхание у Джагдиша было неровное – то тихое, едва заметное, то частое и порывистое. В дыхание его порой вплеталось какое-то бульканье, которое можно слышать, когда смазывают механизм часов из маленькой масленки.

Девушка продолжала медленно натирать виски Джагдишу. Под ее руками рождался какой-то странный, нагоняющий сон шуршащий звук. Отгоняя от себя дремоту, я наблюдал за Зи Ши. Она так низко склонилась над Джагдишем, что одна половина ее головы была в тени, а другая освещена ярким пламенем костра. Теперь я мог хорошенько рассмотреть ее лицо – оно было прекрасно. Смешение арийских и монгольских черт, очаровательное сочетание цветов шафрана и розы. Веки ее были так низко опущены, что глаза казались закрытыми. Зи Ши… Вдруг мне стало казаться, будто все, что я сейчас вижу, – только сон. Девушка, горец, похожий на гнома, ствол тунгового дерева и ярко пылающий костер – все это только долгий, долгий сон. Должно быть, я лежу на софе в гостиной Аоши и вижу все это в сновидениях. Вот-вот войдет в комнату сама Аоша, одетая в красивое голубое сари, и, увидев меня погруженным в сон, разбудит насмешливым: «Эй, лентяй, вставай-ка живей! Уже половина шестого!» Спустя минуту я открыл глаза и снова увидел перед собой ту же картину – горец дремал, прислонясь спиной к дереву, девушка неторопливо растирала виски Джагдишу.