Тем большим ударом для сенатора было то, что после почти двух лет безоблачного счастья, неожиданно возвратившись ранним воскресным утром в Париж после встречи с избирателями, рассчитанной на уик-энд, он, отворив квартиру своим ключом и ожидая, поскольку был день отдыха, застать Лизетту в постели, обнаружил ее завтракающей в спальне tete a tete

— Tiens

— Министерство пало, — ответил он машинально. — Меня вызвали. Мне предлагают пост министра внутренних дел. — Это было совсем не то, что он хотел сказать. Сенатор бросил в сторону джентльмена в его пижаме разъяренный взгляд: — Кто этот молодой человек?

Крупный алый рот Лизетты расплылся в самой чарующей улыбке.

— Мой любовник, — ответила она.

— Ты что, меня дураком считаешь? — заорал сенатор. — Я знаю, что он твой любовник.

— Тогда зачем ты спрашиваешь?

Мсье Ле Сюэ был человеком действия. Он подошел к Лизетте и изо всех сил ударил ее левой рукой по правой щеке, а затем правой рукой по левой щеке.

— Скотина! — вскрикнула Лизетта.

Он обернулся к молодому человеку, который не без замешательства наблюдал эту сцену насилия и, выпрямившись в полный рост, вытянул драматическим жестом руку и указал пальцем на дверь:

— Убирайтесь! — воскликнул он. — Убирайтесь!

И властная манера человека, который привык управлять толпой разгневанных налогоплательщиков и кто мановением бровей мог укротить на ежегодном собрании разочарованных держателей акций, была такова, что молодому человеку ничего другого не оставалось, казалось бы, как ретироваться. Однако он стоял на месте, нерешительно, правда, но стоял, бросив в сторону Лизетты умоляющий взгляд и слегка пожав плечами.