– Добро пожаловать! – сказала хозяйка, какие-то признаки жизни появились в той крошечной части ее хитроватого лица, которое виднелось из-под платка.

Они молча уселись за стол. В горнице было почти темно. От кроватей в боковушах исходил сладковатый тошнотворный запах, запах обжитой горницы и уюта.

Хозяйка тут же перешла к делу, говорили они приглушенно, то громче, то тише.

Немного погодя она вышла и принесла насаженную на шпенек свечу, которую поставила на стол.

Они пришли к выводу, что с хозяином им не сладить.

Карен угощала своего друга пивом, водкой и выставила на конец стола хлеб, масло и баранину.

– Да, раз так, я пойду, – решительно заявил под конец Лауст и поднялся.

– Поешь, – удрученно произнесла Карен и положила как следует нож и вилку.

– Нет!

Лауст стоял, переминаясь с ноги на ногу и размахивая, словно маятником, шляпой. На толстых складках рукавов его рубашки играли тени; руки были широченные в запястье. Он был парень сильный, это читалось и во взгляде хозяйки, когда она щурилась, глядя на него. Время от времени старуха поправляла платок и смотрела попеременно то на него, то на дочь. Карен стояла, потупившись.

Они молчали в нерешительности.

Какие-то подергивания появились на невыразимо хитром лице хозяйки в тени платка. Подняв одну руку, она сказала:

– Вот что, Лауст, не хочу я так говорить, но все же попробуй, если не оробеешь.

Взяв их обоих за руки, она, прищурившись, переводила взгляд с Лауста на дочь. Карен снова потупилась, Лауст недовольно приподнял верхнюю губу и улыбнулся.

– Он сделает справедливое дело, – сказала хозяйка, многозначительно кивнув головой, и усердно стала пододвигать к нему посуду.