— Короче, ты решил срочно сообщить мне, что, поскольку существует немецкая авиация, мой вылет — штука весьма неосторожная! Беги и доложи об этом генералу!..
А между тем Везэну ничего не стоило бы дружески ободрить меня, назвав эти пресловутые истребители просто какими-то самолетами, которые болтаются в районе Альбера…
Смысл был бы точно такой же!
IV
Все готово. Мы в кабине. Остается проверить ларингофоны…
— Хорошо меня слышите, Дютертр?
— Слышу вас хорошо, господин капитан.
— А вы, стрелок, хорошо меня слышите?
— Я… да… отлично.
— Дютертр, вы слышите стрелка?
— Слышу его хорошо, господин капитан.
— Стрелок, вы слышите лейтенанта Дютертра?
— Я… да… отлично.
— Почему вы все время говорите. «Я… да… отлично»?
— Я ищу карандаш, господин капитан.
Ларингофоны не отказали.
— Стрелок, давление в баллонах нормальное?
— Я… да… нормальное.
— Во всех трех?
— Во всех трех.
— Дютертр, готов?
— Готов.
— Стрелок, готов?
— Готов.
— Тогда — двинулись.
И я отрываюсь от земли.
V
Страх возникает, когда теряешь уверенность в том, что ты это ты. Если я жду известия, которое может осчастливить меня или привести в отчаяние, я словно выброшен в небытие. Пока я пребываю в неизвестности, мои чувства и мое поведение — всего лишь преходящая личина. Время, секунда за секундой, перестает созидать — подобно тому как оно созидает дерево, — ту самую личность, которой я стану через час. Это неведомое «я» идет мне навстречу извне, словно призрак. И тогда меня охватывает страх. Дурная весть вызывает не страх, а страдание — это совсем другое дело.