Услышав свое имя, человек, лежащий на полу, вздрагивает, и губы его растягиваются в презрительной улыбке.

— Видно, у него ума чуть побольше, чем у остальных, — бормочет он.

Сестра Мария смотрит на солдата Армии спасения и говорит резко, слезы больше не душат ее:

— Постарайся на этот раз объяснить Давиду Хольму, что он должен прийти сюда.

Юноша идет к двери с таким видом, будто повинуется, хотя его и не убедили.

— Надо ли мне вести его сюда, даже если он смертельно пьян? — спросил он, подойдя к двери.

— Приведи его, Густавссон, живого или мертвого. Разве ты не слышал, что я сказала? В худшем случае, он сможет выспаться здесь и протрезвиться. Нам важно лишь, чтобы он был здесь.

Юноша уже взялся за ручку двери, но вдруг резко повернулся и подошел к столу.

— Не хочу, чтобы такой человек, как Давид Хольм, приходил сюда, — сказал он, бледнея от волнения. — Ты, сестра Мария, знаешь не хуже меня, каков он. Неужто ты считаешь, что он достоин войти туда? — Он показал на дверь импровизированной гостиной.

— Считаю ли я… — начала она, но он не дал ей договорить.

— Разве ты не знаешь, что он станет лишь издеваться над нами? Начнет хвастаться, что сестра Армии спасения до того влюблена в него, что не может умереть, не простившись с ним.

Сестра Мария бросает на него нетерпеливый взгляд, и рот ее уже было приоткрылся, чтобы резко ответить ему, но она тут же овладевает собой, кусая губы.

— Я не смогу стерпеть, если он станет говорить так о ней после ее смерти! — восклицает Густавссон.

— Разве ты не знаешь, что, сказав эти слова, Давид Хольм был бы прав? — спрашивает сестра Мария серьезно, отчеканивая каждое слово.

Лежащего на полу при этих словах пронизывает внезапное чувство радости, его всего передергивает. Несказанно удивленный, он бросает взгляд на Георга, желая увидеть, заметил ли тот его движение. Возница продолжает стоять неподвижно, но на всякий случай бормочет Давиду Хольму, мол, жаль, что тот не знал этого при жизни. Было бы чем хвастать перед приятелями.