– Ну, Саид, как дела, дружище? Когда вышел?

– Вчера.

– Вчера?

– Да. Мне бы следовало сразу прийти к тебе, да не смог: неотложные дела задержали. И отдохнуть надо было! Пошел ночевать к шейху Али Гунеди, помнишь его? Они вошли в дом.

– Еще бы… наставник твоего покойного отца? Да мы же вместе с тобой частенько бывали у него на моленьях.

– А забавно было, правда?

– Да, нравилось мне, как они пели. Слуга зажег люстру, и Саид залюбовался ее устремленными вверх свечами, в которых горели тысячи звезд. Статуэтки на золоченых подставках, словно вышедшие из тьмы веков. Лепные химеры на потолке, узорчатые ковры, мягкие кресла и подушки для ног. Взгляд его остановился на лице хозяина. Полное, круглое лицо. Он так любил его, так часто не отрываясь в него глядел, что мог без труда восстановить в памяти эти черты. И пока слуга открывал дверь, которая вела в сад, и отдергивал шторы, он глядел на Рауфа, не забывая, правда, отмечать про себя все новые и новые красивые вещи, что были в комнате. Густой, одурманивающий аромат долетел из сада. Голова у него закружилась, огни люстры заплясали перед глазами. Лицо Рауфа вдруг расплылось и стало широким, как коровья морда. Нет, несмотря на всю свою живость, приветливость и радушие, в чем-то он все-таки недоступен. Ни дать ни взять аристократ. Все повадки такие, хотя нос приплюснут, а скулы широковаты. Тревожно забилось сердце – куда податься, если и эта последняя надежда рухнет? Рауф опустился на диван у двери и указал Саиду на одно из мягких кресел, которые окружали тонкую колонну, расписанную сюжетами из мифологии. Тот не заставил себя долго просить. Рауф вытянул длинные ноги.

– Ты заходил ко мне в редакцию?

– Заходил, но редакция не самое подходящее место для встречи.

Рауф засмеялся. У него были почерневшие у корней зубы.