— Давай быстрей! — тороплю я его.

— Сейчас, сейчас! — бормочет мальчишка и все вертит головой. И вдруг подбежал к газону, нагнулся и стал наводить объектив.

— Не вздумай снимать цветочки! — крикнул я.

Но мальчишка уже нажал на рычажок. Я подбежал, выхватил у него фотоаппарат и сказал:

— Так и знал! Только кадр испортил!

— Много ты понимаешь! — сказал мальчишка, повернулся и пошел на другую сторону улицы.

Когда я проявил пленку, она почти вся оказалась темной. В кадрах еле различались предметы. Рисунки на заборе пропали, колесо и каталка слились с асфальтом. Кошки получились без хвостов, собака без лапы, а лица прохожих не получились вообще. Двадцать девять кадров были темными и расплывчатыми, и только один, последний, был светлым и резким. В кадре на тонких стеблях, как на ниточках, стояли пушистые шары одуванчиков. И в воздухе замерла прозрачная стрекоза, как маленький вертолет над аэродромом-листиком.

Гном

Я любил сказки про гномов. Чем больше я читал книг про добрых и веселых карликов, тем больше верил, что они живут где-то среди нас. Долго я разыскивал их маленькую страну, облазил все строения вокруг нашего дома: чердак, холодный сырой подвал, сумрачные закутки за сараем, обошел забор, заросший мышиным горохом, осмотрел грядки с метелками моркови и желтыми граммофонами огурцов, но гномов нигде не встретил. Я уже почти отчаялся их найти, как вдруг обнаружил их присутствие в нашем доме: стал замечать разные шорохи, скрипы и вздохи. А потом ни с того ни с сего остановились наши часы и просыпалась в шкафу крупа. Потом сам собой потух самовар, упало полотенце, исчезло мыло. Каждый день я находил следы веселых шуточек, но самих шутников не видел. И только однажды зимой мне повезло. Я катался на лыжах в овраге за нашим поселком.