Я объясняю ему:

— Дяденька, нам на ту сторону нужно.

Он рассердился, кричит на меня:

— Да ты что, ненормальная?! Тебе говорят — мост под обстрелом… Тут «мессер» за «мессером» пикирует, а она: «Туда нужно!» Ты что думаешь, он станет ждать, пока ты перейдешь?

И только он это сказал, как забьют совсем рядом зенитки! Бац-бац!.. А над нашими головами угольником, как журавли, летят самолеты, штук десять, и от каждого вниз словно черные чернильные капли. Я и сообразить не успела, что это бомбы, — лейтенант меня в спину и столкнул в укрытие.

Оказалась я с корзинкой и мешком в щели, а козы наверху. Дрожат, бедные, не понимают, куда это я, что со мной.

— Дяденька военный, — прошу, — спрячьте сюда и моих козочек. Убьют их. — А сама уже их за ноги тащу за собой в щель.

Тут стали взрываться бомбы. Одна, другая, третья… Только в мост ни одна не попала, дальше взрывались. Сделалось тихо, я высунулась из траншеи, прошу солдат:

— Можно мы пойдем? Мы проскочим, успеем…

Но они меня, наверное, и не слышали. В небе загудело, с земли опять забабахало. Три самолета неизвестно откуда выскочили и т-р-р-ррр… т-р-р-ррр!.. — из пулеметов по мосту, по берегу, где мы прятались. Так низко пролетели — на крыльях видны фашистские знаки паучьи. Даже не верилось, неужели ж это не в кино, на самом деле?! Вот он, немецкий летчик-фашист. Даже разглядеть его можно.

Наши опять отовсюду, палят. А один немецкий самолет вдруг задымился черными клубами и пошел вниз. Как стихло, я опять стала проситься на мост. Реву и требую, чтобы пустили.

Лейтенант, который меня затащил в укрытие, спрашивает:

— Ты что, там живешь?

— Честное слово, — отвечаю. — Честное пионерское, дяденька. Меня тетя ждет. Она ведь не знает, где я.

Лейтенант оглядел небо. Оно уже сделалось бледным, предвечерним. Где-то за городом в черном тумане заходило солнце. Поглядел он на небо и говорит: