– Давай прогуляемся, пока еще не очень поздно.

Мы спустились вниз и через стеклянную дверь вышли на внешнюю галерею. Оттуда казалось, что мы на корабле – на корабле, окруженном высохшим и пыльным газоном, – или в Версале, поскольку этот сад тоже был разбит на разных уровнях и с озером в конце аллеи. Мы прошлись по этому Версалю среди искривленных акаций, вдоль череды шале и лачуг, мимо pelouses

– Что за воздух! – воскликнул я. – Тебе не кажется, что ты позабыла все свои недомогания и люмбаго в Буэнос-Айресе?

– У меня никогда не было люмбаго, – ответила Виолета.

– А у меня было.

С удовольствием представил свое самое что ни на есть ближайшее будущее: жить себе спокойно в этом прибежище оздоровления и праздности, – сезон оздоровления и праздности, лет этак в тридцать или сорок, проводят здесь аргентинцы: дань стойкой и пошлой традиции людей с побережья.

Так мы дошли до конца парка. В ореоле застывшей пыли какой-то потрепанный грузовик медленно полз по улице городка, наполненного местной ностальгической музыкой, время от времени прерываемой грозными заявлениями правящей партии. Я сказал:

– Вернемся в наш эдем. Горячий чаек нам бы не помешал.

Чай подали – тепловатый, ко всему прочему в больших чашках из фаянса, насквозь пропитанного запахом протухшего молока, с влажным печеньем и ломтями вымоченного в молоке хлеба, поджаренного бог весть когда, в зале с чучелом орла и портретом Сан-Мартина, писанным маслом. Добрая половина посетителей была стариками. Я сказал себе: «Не провести ли мне свою жизнь, умиротворенно беседуя за чашкой чая?» Жаль только, что спокойных бесед недостаточно, и что собеседник посчитает меня пошлым, и что мне нечего будет сказать в ответ. (Сейчас – другое дело: я с Виолетой.) И снова воскликнул: