Маша курила во время еды. Съев немного, она затягивалась. Она откусывала чуть-чуть и отодвигала тарелку, но Герман придвигал ее обратно и заставлял Машу есть. "Представь, что ты на сеновале в Липске, и твоя крестьянка приготовила тебе кусок свинины. Откуда нам знать, что нас ждет завтра? Это может случиться снова каждый день. Убивать евреев — дело совершенно естественное. Евреев надо убивать — это воля Божья".

"Дочь, ты разбиваешь мне сердце".

"Но это правда! Папа всегда говорил, что все исходит от Бога. И ты тоже так говоришь, мама. И если Бог допустил уничтожение евреев Европы, то какие основания думать, что он воспрепятствует уничтожению евреев Америки? Бога это не волнует. Он такой. Правильно, Герман?"

"Кто знает?"

"У тебя на все один ответ: "Кто знает?" Кто-то должен знать! Если Бог всемогущ и может все, то тогда Он должен был вступиться за свой избранный народ. А если он тихо сидит на небесах, то тогда это значит, что вся эта куча дерьма его не волнует.

"Дочка, ты оставишь Германа наконец в покое? Сначала у тебя подгорает мясо, а потом ты так пробуравливаешь его вопросами, что он едва может есть".

"Это ничего", — сказал Герман. "Я хотел бы знать ответ. Может быть, страдание — атрибут Бога. Если предположить, что Бог — это все, то тогда и мы Бог, и если я бью тебя, то это означает, что я бью Бога".

"Зачем Богу бить самого себя? Ешь. Не оставляй на тарелке. Это твоя философия? Если еврей — Бог, и нацист — тоже Бог, то тогда нам лучше больше не разговаривать. Мама испекла пирог. Я тебе отрежу кусок".

"Дочь, сначала он должен выпить компот".

"Какая разница, что он съест сначала. В желудке все равно все перемешается. Ты настоящий деспот. Ну, хорошо, принесу ему компот".