Несмотря на то, что он плотно позавтракал, он взял у стойки чашку кофе и немного рисового пудинга. Он все равно никогда не прибавит в весе. Как будто какой-то огонь пожирал в нем все. Издалека он наблюдал за Машей. Солнце светило в окно, но лампы все равно горели. За соседними столами мужчины совершенно открыто читали еврейские газеты. Им не надо было прятаться. Герману это казалось чудом. "Как долго это может продолжаться?", — спросил он себя.

Один из посетителей читал коммунистическую газету. Наверное, он был недоволен Америкой, надеялся на революцию, на то, что массы хлынут на улицы, что бы расколотить витрины, мимо которых только что шел Герман, а коммерсантов посадят в тюрьму или в концлагерь.

Герман задумался над своим сложным положением. Он три дня провел в Бронксе. Он позвонил Ядвиге и сказал ей, что должен ехать дальше, из Филадельфии в Балтимору, и пообещал, что сегодня вечером вернется домой. Но он был уверен, что Маша его не отпустит; они собирались вместе пойти в кино. Ей все средства были хороши, чтобы удерживать его рядом с собой, и она осложняла ему жизнь, как только могла. Ее ненависть к Ядвиге граничила с безумием. Если у Германа было пятно на одежде или на пиджаке у него не хватало пуговицы, Маша обвиняла Ядвигу в том, что она не думает о нем и живет с ним лишь потому, что он зарабатывает деньги. Маша представляла собой наилучшее доказательство для тезиса Шопенгауэра: интеллект есть слуга слепой воли.

Маша закончила работу, передала деньги и талоны кассирше, которая сменила ее, и с обедом на подносе подошла к столу Германа. Она очень мало спала ночью и рано проснулась, но усталой не выглядела. Между губ у нее висела неизменная сигарета, и с утра она уже выпила множество чашек кофе. Она любила пикантную пищу — кислую капусту, соленые огурцы, горчицу; все, что она ела, она солила и перчила, кофе она пила черный и без сахара. Она сделала маленький глоток кофе и затянулась. Три четверти еды она оставила нетронутой.