И Нэн, жена его, – прелесть, знаешь, из породы таких крупных поджарых и прорва юмора. Поговорили с ним очень мило: он вел себя естественно, не острил насчет соломенных холостяков, но и глаз специальных не делал. Знаешь, какие они делают глаза. Поговорили о Медоуфилде – ну, обычные новости: Бейкеры расходятся, Дон Сайке устроился на новое место, у Вилсонов родился ребенок. Но слушать это было почему-то приятно.

– Между прочим, – сказал он, попыхивая трубкой, – мы тоже ожидаем прибавления. Осенью. Как мы управимся с четырьмя? Я говорю Нэн, что она опупела, а она отвечает, что это интересней, чем плавательный бассейн, и содержать дешевле – ну что ты будешь делать!

Он покачал головой, а я вспомнил, что Салли всегда говорила, что хочет шестерых. Но теперь у меня будет Лайза – и думать об этом не надо.

– Так вот твой секрет счастливого брака? – сказал я. – А я все не мог разгадать.

Я, понятно, шутил, но он глядел серьезно.

– Kinder, Kuche und Kirche

– Ну так в чем же все-таки? – Мне в самом деле хотелось узнать.

Он поглядел в сторону.

– Да, в прежнее время было гораздо проще, – сказал он. – Все было за брак – церковь, законы, общество. И когда люди женились, они намеревались остаться женатыми. И многие были чертовски несчастны. Теперь намерения большей частью обратные – по крайней мере, в нашей большой прекрасной стране и среди такой публики, как мы. Получить развод – все равно что сходить к зубному врачу – иногда неприятно, но до тебя тут многие побывали. Система симпатичная, хотя тоже не обходится без жертв. Вольному воля, спасенному рай. Одни из нас свободу любят больше, чем институт брака, другие больше любят институт, но на самом деле почти каждый из час хотел бы быть Дон Жуаном по четвергам и Бенедиктом женатым по пятницам, субботам и остальным дням. Только это почему-то трудновато устроить, – и он ухмыльнулся.

– Но все-таки, – не отставал я, – ты с Нэн…