Мы говорили о деле, и я все время смотрел на нее. Заметно, что постарела, но глаза по-прежнему ярко-голубые, и, увлекшись чем-то, она прикусывает большой палец. Странное ощущение. Нет, видеться-то мы, конечно, виделись, но происходило это обычно в городе. Знаешь, я бы ни капли не удивился, если бы она дернула звонок и сказала: «Чаю, Бриггс. Я дома». Понятно, Бриггса она не вызвала.

Я спросил, не хочет ли она снять шляпу, – она забавно посмотрела на меня и ответила: «И ты мне покажешь свои гравюры? Дэн, Дэн, с тобой надо держать ухо востро», и с минуту мы хохотали как дураки.

– О господи, – сказала она, вытирая глаза. – До чего смешно. Но мне пора домой.

– Слушай, Салли, – сказал я. – Я всегда тебе говорил… честное слово, если тебе что-то понадобится… если что-нибудь для тебя я…

– Конечно, Дэн, – сказала она. – И мы с тобой ужасные друзья, правда? – Но она еще улыбалась.

Я не желал слушать.

– Друзья! – я сказал. – Ты знаешь, как я к тебе отношусь. И всегда относился. И ты, пожалуйста, не думай…

Она потрепала меня по плечу… я забыл этот жест.

– Ну, ну, – сказала она. – Мамочка все знает. И мы в самом деле друзья, Дэн. Так что…

– Я был дураком.

Синие глаза ее посмотрели на меня твердо.

– Мы все были дураками, – сказала она. – Даже Лайза. Первое время я ее ненавидела. Я желала ей плохого. Ну, не самого плохого. Пусть узнает, что ты не можешь пройти мимо криво повешенной картины и не поправить ее, пусть услышит от тебя в сотый раз: «На одной ноге далеко не ускачешь». Такие мелочи, которые узнаешь со временем и должна с ними мириться. Но теперь и это прошло.

– Если бы ты приучилась затыкать бутылку пробкой, -

сказал я. – То есть не чужой, а ее пробкой. Но…

– Я затыкаю! Нет, кажется, никогда не приучусь! – И она засмеялась. Потом взяла меня за руки. – Странно, странно, странно. И странно, что все прошло, что мы друзья.

– Все прошло?

– Ну, конечно, не все, – сказала она. – Все, наверно, никогда не пройдет.