Сидя в своей маленькой спальне, в первом этаже их дома на Битьюн-стрит, она смотрела в окно на двор Кессела и дальше — заборов на Битьюн-стрит не существовало — на дворы или лужайки Полардов, Бейкеров, Крайдеров и других и думала о том, каким неприглядным все должно было казаться ему с его тонкой, впечатлительной душой, с его любовью к переменам и радости, ему, привыкшему к чему-то лучшему, чем все, что ей приходилось когда-либо видеть. Возможно, ей не хватало красоты или темперамента, чтобы искупить все это — бесцветность ее работы или ее жилища — ту бесцветность, которая, вероятно, и оттолкнула его. Она была молода и красива и знала, что многие восхищаются ею, что многим ее скромная красота вскружила голову, — и все же для Артура она не много значила, и он покинул ее.

Теперь она перебирала в уме прошлое, и ей казалось, что ее родители, ее работа в аптекарском магазине, ежедневные хождения на службу и обратно домой, только этого она и заслуживает, именно такую жизнь она обречена вести всегда. Многие девушки гораздо счастливей ее! У них красивые платья, уютные жилища, целый мир удовольствий, возможность проявить себя. Им не приходилось высчитывать, экономить, зарабатывать себе на жизнь. А ей всегда приходилось это делать, но она никогда не жаловалась, никогда до сегодняшнего дня или, вернее, до того времени, когда он появился. До тех пор Битьюн-стрит с ее шаблонными домами и дворами, и этот дом, такой похожий на все остальные, и ее родители, поистине также похожие на всех остальных, казались ей достаточно хорошими и вполне ее удовлетворили. Но теперь, теперь!

Там, в кухне, ее мать — худая, бледная, но добрая женщина; утром и вечером, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год она чистила картошку, мыла салат, жарила на сковороде ломтики мяса, или котлеты, или печенку.