– Видишь ли, мой друг, перед церковью стоят цели более высокие, нежели благополучие обыкновенных людей.

– А я полагала, что блаженство людей или, как ты выражаешься, их благополучие и есть высшая цель, стоящая перед церковью. Что же тогда, по-твоему, ее высшая цель?

– Приращение царства божьего на земле,– ответил священник после некоторого раздумья.

– Давай рассудим,– предложила жена.– Царство божие? В царстве божием уготовано место лишь для блаженных. Выходит, церковь должна даровать людям блаженство?

– В высшем смысле – да.

– Только в высшем? А разве здесь возможно второе мнение?

– Одна дурочка может задать столько вопросов, что и семь мудрецов не ответят,– сказал священник, пожимая руку жены.

– Чего ж тогда стоит вся мудрость мудрецов, если им и подавно нечего ответить, когда их спросит умный, когда все умные мира приступят к ним с вопросами? – продолжала одна дурочка.

– Они ответят, что ничего не знают,– шепнул священник.

– Вот это надо бы сказать громко и не здесь, а в церкви. Твоя совесть сегодня тобой недовольна.

– Тогда я заставлю свою милую совесть замолчать,– сказал священник и поцеловал жену, уже стоявшую на ступеньках крыльца.

– Это тебе не удастся,– сказала жена,– не удастся, пока ты мной дорожишь, а уж таким способом – и подавно.

Они отряхнули снег с ботинок и вошли в свой домик, где их встретили два крепыша мальчугана, непременно желавших расцеловать мать и отца, которые удостоились столь радостной встречи не в последнюю очередь потому, что в печке их дожидался вкусный воскресный обед.

Священник снял просторный стихарь и надел цивильное платье, в котором, надо заметить, никогда не показывался прихожанам, а только своей семье да старой кухарке. Стол был накрыт. Пол сверкал такой белизной, а еловый лапник источал такой аромат! Отец благословил добрую трапезу, и все уселись за стол до того радостные, до того довольные и своей жизнью, и друг другом, словно не было на свете сердец, разбитых во имя высшей цели.