– Ваш поступок,– сказал он,– исполнен мужества, и, однако же, это преступление.

– Нет, это не преступление, просто вы так его называете,– отвечала женщина с такой решимостью, будто уже много горестных дней и ночей обдумывала свой шаг.

Священник, несколько раздосадованный, начал подыскивать неотразимо убедительные слова, но тут за окном снова послышались стоны и всхлипы песка на садовой дорожке.

– Вы подаете дурной пример всей общине,– сказал он.

– Того хуже пример я подам, если останусь.

– Вы не сможете претендовать на свою долю наследства.

– Знаю.

– Вы утратите доброе имя.

– Тоже знаю, но это я смогу вытерпеть, потому что ни в чем не виновата.

– А ваш ребенок?

– Его я возьму с собой.

– Но что скажет об этом ваш муж? Оставив свой дом, вы уже не будете вправе распоряжаться своим ребенком.

– Разве нет? Своим собственным ребенком?

– Ребенок всегда принадлежит не одному человеку, а двоим.

– И даже всей мудрости царя Соломона не хватит, чтобы разрешить этот спор. Но я его разрешу, если смогу, положив конец всей этой истории. Я пришла к вам в поисках света, вы же увлекаете меня в катакомбы, гасите там свет и оставляете меня в полной темноте. Я твердо знаю лишь одно: где кончается любовь, там остается лишь грех и унижение; я не хочу жить во грехе, вот почему я ухожу.

Шумное дыхание – словно от сдерживаемых чувств – послышалось под самым окном, однако священник еще не выиграл свою битву, он продолжал:

– Как служитель церкви я обязан руководствоваться единственно божьим словом, а оно твердо и нерушимо, аки скала; но как человек я могу ответить вам лишь то, что подсказывает мне мое сердце, хотя, может, это и грех, ибо сердце человеческое – плохой советчик. Ступайте же с миром и не разлучайте того, что сочетал бог.