- Ведь вдова я, - стыдливо пояснила гостья.

- Что ж, довод весьма веский. Гм!

- Ради города нашего жертвую собой, - добавила Фабиан, покраснев до корней волос.

- Да, но что скажут на это отец Бруно и патер Литкеи? - полусердито, полувежливо проворчал бургомистр. - Ведь они вас почти что в святой чин возвели.

- Отслужат молебен за мою душу. Душа-то моя по-прежнему будет принадлежать христианской церкви. А тело свое я на алтарь моего родного города приношу.

- Отлично. Я запишу вас.

Приходили еще несколько пугал огородных: Панна Надь с Цегледской улицы, вдова Кеменеш, Мария Бан. Нескольких из них бургомистр попросту выгнал из своего кабинета.

- Убирайся ты, доска плоская! Ну, какому черту ты нужна? А одну конопатую девку он, рассердившись, спросил:

- Есть у тебя дома зеркало?

- Нету, ваше благородие.

- Ну, так иди, поищи бочку с водой, посмотрись в нее, а потом приходи ко мне еще раз, коли совести хватит.

Над всеми этими слухами немало потешались хорошо осведомленные круги. На другой день, в понедельник, во время заседания городской думы даже сами господа сенаторы не пощадили своего бургомистра и отпустили несколько колкостей по поводу его неудачного предприятия.

- Ну что? Попалась хоть одна в вашу ловушку?

- Ни одной подходящей, - зло отвечал Лештяк. Весело кашлянув, Габор Поросноки заметил:

- Просчитались мы. В Кечкемете куда проще найти для султана четырех мамаш, чем четырех одалисок.

- Найду я и четырех одалисок, - решительно заявил бургомистр.

Упрямый, непреклонный человек был Лештяк. Добьется, если что задумает.

- Без цветов нельзя нам соваться к султану, - пояснил он.

И показал сенаторам секретное письмо будайского санджак-паши, в котором тот в восточном туманном стиле отвечал на запрос кечкеметского бургомистра, какой подарок был бы угоден его величеству, турецкому султану: "Пошлите ему коней, оружие, говядины на жаркое и красивых цветов".