– На охоту?

– Да. Я очень хорошо стреляю из ружья. И дед мой тоже. А отец стрелял без промаха.

Они замолчали и долго смотрели друг на друга, не опуская глаз. Аджанта, казалось, говорила: «Я женщина, я девушка, я полна силы жизни, ее аромата, ее нетронутой красоты. Мой отец богат, он арендует шоссе. На него работает управляющий-англичанин. Моя мать свободная бирманская женщина. А ты кто? Дикий, некультурный, бедный, безработный. Но мое сердце тянется к тебе». А сердце Раджа говорило: «Во мне тоже есть силы жизни, ее аромат, бездонное море молодости. Иди, я возьму тебя в глубины этого моря. Ты девушка, я тоже девственен, и чувство мое такое же чистое, как спящие цветы хлопка на рассвете».

У Раджа было такое чувство, как будто само молчание тоже говорит: «Пойдем разбудим их, пойдем разбудим их». И Радж схватил ее, поднял на руки и начал целовать ее губы. Это мгновение ожидало их. Оно ожидало их вечно, с тех пор как родилась земля и появилось небо, как возникла вселенная. Ожидало, затаив дыхание, зачарованное, затерянное в таинственной тишине. Со дня сотворения мира оно ожидало, что они придут и их губы встретятся. Тогда оно проснется, мир зацветет и улыбнется, небо наполнится песнями, и это тихое мгновение ожидания, как цветной шарик, полетит и растает в воздухе.

Радж удивленно сказал:

– Почему я… целую… твои губы?

В ответ Аджанта закрыла глаза и вздохнула. Вздохнула так, как будто она чувствовала не счастье, а боль, только боль, боль всей жизни женщины, боль материнской любви, трепет созидания, муки рождения новой жизни. Она вздохнула так же, как вздыхает почка, выпуская только что народившийся листочек, который подставляет свое нежное пушистое личико навстречу капле дождя. Глаза Аджанты были закрыты, а губы открыты, и между ними были видны жемчужины зубов. Ее волосы рассыпались. Радж спросил:

– Почему сверкают эти молнии? Куда падают эти девственные семена? И почему они так же, как острие плуга, глубоко проникают в землю?