– Внимание! – крикнул мэтр Эффаран. – Распеваемся. Гамму в до мажоре. Вот камертон. Камертон? Я думал, он достанет из кармана маленькую вещицу с двумя ответвлениями, какой пользовался бедняга Эглизак, чтобы показать нам правильное «ля». Но тут последовала новая неожиданность. Мэтр Эффаран опустил голову и слегка согнутым большим пальцем резко ударил себя чуть ниже затылка. Удивительно! Раздался металлический звук – именно «ля» с его восемьюстами семьюдесятью обертонами. Как ни странно, мэтр Эффаран сам был камертоном. Затем он показал нам «до» на малую терцию выше и произнес, покачивая указательным пальцем:

– Внимание! Первый такт – пауза! И вот мы запели гамму сначала наверх, потом вниз.

– Плохо, плохо, – вскричал мэтр Эффаран, когда стихла последняя нота. – Я слышу шестнадцать различных голосов вместо одного.

Мне показалось, что он слишком требователен, ведь мы часто пели хором и очень верно – этим мы всегда заслуживали много похвал.

Мэтр Эффаран качал головой, бросая направо и налево недовольные взгляды. Мне показалось, что его уши, обладавшие некоторой подвижностью, поднимались, как у собак, кошек и других четвероногих.

– Повторяем! – кричал он. – Теперь по очереди. Каждый должен получить свою собственную ноту, физиологическую, если так можно выразиться, одну-единственную, которую он и будет петь в хоре.

Одну ноту? Физиологическую? Что означало это слово? Мне очень бы хотелось узнать, какой же была собственная нота этого чудака или нота господина кюре, ведь их у него накопилась целая коллекция – одна фальшивее другой!

Мы начали, испытывая одновременно некоторую боязнь – а вдруг этот страшный человек будет с нами грубо обращаться – и некоторое любопытство – какая же будет собственная нота у каждого из нас, которую мы будем взращивать в своей гортани, как цветок в горшке?