Одинокие на этой земле, мать и дети были неразлучны и жили душа в душу. Если с утра госпожа Виллемсанс хранила молчание, Луи и Мари затихали, уважая задумчивость матери, пусть даже мысли ее были им неведомы. Однако старший мальчик, умный и наблюдательный, никогда не удовлетворялся заверениями матери в том, что она прекрасно себя чувствует: видя лиловые круги под ее запавшими глазами и красные пятна на щеках, он вглядывался в дорогие черты с сумрачной тревогой, не сознавая, но предчувствуя опасность. Исполненный истинной чувствительности, он угадывал мгновение, когда игры Мари начинали утомлять ее, и вовремя говорил брату: «Пойдем за стол, Мари, я проголодался».

Однако с порога он оборачивался, чтобы бросить последний взгляд на мать, и та находила в себе силы улыбнуться; нередко, когда какое-нибудь движение сына выдавало ей его исключительную чуткость и до времени развившуюся способность к состраданию, на глазах ее выступали слезы.

Пока дети завтракали и резвились, госпожа Виллемсанс занималась своим туалетом; ради детей она становилась кокеткой, хотела нравиться и во всем угождать им, радовать их взор, уподобиться нежному благоуханию, которое хочется вдыхать вечно. Она всегда бывала одета и причесана в десять часов, когда начинались уроки, продолжавшиеся до трех часов и прерываемые лишь на время второго завтрака, который обычно подавался в полдень в садовой беседке. После еды дети целый час играли в саду, а счастливая мать и несчастная женщина, лежа на стоящем в беседке диване, любовалась непостоянным туренским пейзажем, вечно юным благодаря смене погоды, облаков на небе и времен года. Дети перелезали через ограду, взбирались на террасы, гонялись за ящерицами, сами гибкие и ловкие как ящерицы; они любовались ростками и цветами, рассматривали бабочек и жуков, без конца бегая к матери в беседку, чтобы расспросить ее обо всем увиденном.