В сущности, она делала очень много добра, но как автомат для разбрасывания денег. Бедняк, который не сказал «дай», мог десять раз пройти мимо нее. Она его не видела, не интересовалась им. Она давала, если просил он или другие за него. Впрочем, она отлично понимала, какую пользу извлечет из этого. Чтобы о ней ни говорили, обязательно вспоминали ее доброе сердце, ее благотворительность.

У нее могли быть фантазии, причуды, капризы — на то она миллионерша и красавица, за то у нее «доброе сердце». Это она отлично понимала.

— Хотя бы ты издержала тридцать тысяч на бедных, барышня в твоем положении, — говорил дядя Гаммершляг, — du kaufst für sechzig Tausend. Это капитал, отданный на хороший процент. Он приносит великолепную прибыль — хорошее общественное мнение. — Впрочем, — он при этом с грубой фамильярностью толкал отца Мэри в бок, — кто взял с кого-либо пятьсот тысяч, может дать другому пятьдесят, чтобы заткнуть рот. Отец Мэри неясно и неохотно улыбался, она же не хотела думать о богатстве отца.

Достаточно того, что он был богат. А откуда взялось его состояние? Каким образом? Вопросы эти не должны были существовать для нее и не существовали.

Цинизм дяди Гаммершляга, оды в честь денег тетки Тальберг, бледная физиономия отца, апатичное качание матери в качалке, — все это с детства проникло в душу Мэри. Она, наконец, прониклась чувством, которое прививали ей бедные родственники, что она должна «совершить великое дело». Она чувствовала, что составляет квинтэссенцию семьи Гнезненских, Тальбергов, Гаммершлягов, Вассеркранцов, Лименраухов и т. д. и что все поколения соединились для того, чтобы произвести такой пышный, сильный цветок, как она. В этом утверждало ее еще и то, что она была единственной дочерью, — в ней угасало еврейское происхождение семьи, она должна начать новую эпоху. Графиня Мэри… Княгиня Мэри…..