Священник продолжал:

— А теперь выкладывай, что там у тебя. Парень помялся еще, разглядывая свои сабо и вертя в руках фуражку; затем собрался с духом и выпалил:

— Вот, значит, что. Я на Селесте Левек жениться хочу.

— Ну и женись, сын мой. За чем дело стало?

— Отец не согласен.

— Твой?

— Да.

— Что же он говорит?

— Говорит, у нее дите.

— Не с ней первой это случилось со времен праматери нашей Евы.

— Да ведь дите-то от Виктора, Виктора Лекока, что в работниках у Антима Луазеля живет.

— Вот оно что!.. Значит, отец не согласен?

— Не.

— Ни в какую?

— Не. Уперся, извините на слове, что твой осел.

— А как ты его уговаривал?

— Я ему говорил: девушка, мол, славная, работящая, бережливая.

— А он не соглашается? Значит, хочешь, чтобы я к нему сходил?

— Вот, вот, сделайте милость.

— И что же мне сказать твоему отцу?

— Да то же самое, что на проповеди говорите, чтобы мы деньги давали.

В представлении крестьянина церковь стремилась лишь к одному — заставить людей развязать кошельки и пересыпать их содержимое в небесный сундук. Это был своего рода гигантский торговый дом с хитрыми, разбитными, пронырливыми приказчиками-кюре, обделывавшими делишки господа бога за счет мужика.

Он, конечно, знал, что священники помогают, и даже очень, беднякам, недужным, умирающим, помогают напутствием, утешением, советом, сочувствием, но все это не даром, а в обмен на беленькие монетки, на доброе блестящее серебро, которым, сообразно доходам и тороватости грешника, платят за таинства и мессы, наставления и покровительство, отпущение грехов и снисходительность к ним.

Аббат Раффен прекрасно понимал свою паству и не сердился на нее; поэтому он лишь рассмеялся:

— Так и быть, шепну словечко твоему отцу, а ты, сын мой, ходи на проповеди. Ульбрек поднял руку: