– Скажу потом. А теперь живо молока!

И, когда вестовой исчез, Быстренин сказал Муратову:

– Надо бы сейчас назвать щенка…

– Что ж, назовем.

– Хочешь, Алексей Алексеевич, назвать «Фингалом»? ведь звучно!

– Ничего… Но, признаюсь, не очень нравится…

– Выбирай, какое тебе более нравится… Спорить не стану, Алеша!

– «Шарманом», например… Он ведь действительно charmant

– Кличка подходит к щенку… Но ведь «Шарманов» в Севастополе три. У доктора – «Шарман», у Балясного – «Шарман», у Захара Петровича – «Шарман»… Случится охотиться с кем-нибудь – неудобно… Впрочем, если ты настаиваешь, Алексей Алексеевич, назовем «Шарманом», – с усиленно ласковой уступчивостью говорил Быстренин.

– Ты прав, Николай Иванович! К черту «Шармана»! Придумай другую кличку. Ты придумаешь.

После нескольких прозвищ, которые не нравились обоим лейтенантам, остановились на кличке «Друг», внезапно пришедшей в голову Муратова.

Друзья остались довольны и разошлись по своим комнатам отдохнуть час, чтобы после снова идти на вооружение до вечера.

Муратов долго не мог уснуть.

Первый раз за время долгой дружбы в сердце Алексея Алексеевича внезапно явилось тяжелое чувство разочарования в друге.

Раздумывая о нем, он впервые отнесся к нему критически. И Муратов старался оправдать Быстренина и обвинял себя за подлые подозрения в черством эгоизме… И кого же? Единственного друга, которого так давно любит.

«Это невозможно. Это подло!» – повторял Муратов, отгоняя подозрения.

И все-таки не мог избавиться от назойливой, удручающей мысли, что Быстренин мог бы уступить щенка.

V

Через три дня черноморский флот стоял на севастопольском рейде. «Ласточка» и «Ястребок», оба заново выкрашенные, черные, с золотыми полосками вокруг бортов, с изящными линиями обводов, с красивой погибью мачт, с безукоризненной осадкой, отлично вытянутым такелажем и с белоснежной каймой выровненных над бортовыми гнездами коек, – стояли, недалеко друг от друга, в глубине рейда, в хвосте первой линии судов.