— Потом подумаешь, — отвечал Жорди. — Полдвенадцатого, идти надо.

— Ах! — захлебнулся Мартин. — Это было тут, именно тут — и солнце светило так же, и погода, и маленький залив, и сосны…

— Погуляй-ка сегодня с Дорой. Некогда сейчас выдумывать. Нас давно в управлении ждут.

— А, вон оно что! Просто ты с голоду подыхаешь, хочешь поскорей дорваться до своих лепешек. Они с утра еще горячие, хрустят…

Он ехидно смотрел на Жорди и ждал бурной обиды. Так и вышло — Жорди сверкнул глазами и сжал толстые кулаки.

— Ну, хочу есть! А что тут такого?

— Ничего, — покладисто согласился Мартин. — Ничего особенного.

— Если хочешь знать, это по-человечески. Всем людям что-нибудь нужно. Тебе вот нужно валяться и ходить по бабам. А мне чихать на твое это солнце, и море, и всякую там погоду, Я хочу завтракать. У меня тело большое, его надо кормить.

— Ладно, ладно, не злись! Я ничего не говорю. Только я не понимаю, почему ты мне прямо не сказал, чем трепаться про всякие там управления. Сказал бы прямо, что хочешь есть, — я бы сразу пошел. Видишь, как просто. Сам ведь знаешь, я о тебе забочусь. Всегда рад доставить тебе удовольствие.

Примерно за неделю до того, на батарее, при всех товарищах, Мартин преподнес ему крем — сказал, что от Доры. На самом деле они с ребятами намешали туда горчицы.

Жерди кинулся на крем и ужасно удивился, даже заплакал. «Я… — (хохот), — я думал, — (радостные крики), — …ты говорил…» Он не мог удержаться, плакал от злости. Но Элосеги быстро снискал прощение — нежно похлопал его по спине и сказал: «Брось, ну как не стыдно! Я ведь в шутку, по-приятельски…»

Вот и сейчас Жорди рассердился.

— Отстань, — сказал он. — Не люблю, когда ты ко мне вяжешься. Не люблю, ясно?

— Ну, Жорди, не лезь в бутылку. Сам знаешь, я ко всем цепляюсь, такая уж у меня привычка. Я не со зла, по-приятельски…

Он положил было руку ему на плечо, но Жорди сбросил ее, резко, по-детски. Глаза у него блестели, он чуть не плакал, запинался.